PREPOD.INFO

ПОСЛЕ ОБВИНИТЕЛЬНЫХ РЕЧЕЙ
Как подействовали мои обвинители на вас, о мужи афиняне, я не знаю; что же меня
касается, то от их речей я чуть было и сам себя не забыл: так убедительно они
говорили. Тем не менее, говоря без обиняков, верного они ничего не сказали. Но
сколько они ни лгали, всего больше удивился я одному - тому, что они говорили,
будто вам следует остерегаться, как бы я вас не провел своим ораторским
искусством; не смутиться перед тем, что они тотчас же будут опровергнуты мною на
деле, как только окажется, что я вовсе не силен в красноречии, это с их стороны
показалось мне всего бесстыднее, конечно, если только они не считают сильным в
красноречии того, кто говорит правду; а если это они разумеют, то я готов
согласиться, что я - оратор, только не на их образец. Они, повторяю, не сказали
ни слова правды, а от меня вы услышите ее всю. Только уж, клянусь Зевсом,
афиняне, вы не услышите речи с разнаряженной, украшенной, как у этих людей,
изысканными выражениями, а услышите речь простую, состоящую из первых попавшихся
слов. Ибо я верю, что то, что я буду говорить, - правда, и пусть никто из вас не
ждет ничего другого; да и неприлично было бы мне в моем возрасте выступать перед
вами, о мужи, наподобие юноши с придуманною речью.
Так вот я и прошу вас убедительно и умоляю, о мужи афиняне: услыхавши, что я
защищаюсь теми же словами, какими привык говорить и на площади у меняльных
лавок, где многие из вас слыхали меня, и в других местах, не удивляйтесь и не
поднимайте из-за этого шума. Дело-то вот в чем: в первый раз пришел я теперь в
суд, будучи семидесяти лет от роду ; так ведь здешний-то язык просто оказывается
для меня чужим, и как вы извинили бы меня, если бы я, будучи в самом деле
чужеземцем, говорил на том языке и тем складом речи, к которым привык с детства,
так и теперь я прошу у вас не более, чем справедливости, как мне кажется, -
позволить мне говорить по моему обычаю, хорош он или нехорош - все равно, и
смотреть только на то, буду ли я говорить правду или нет; в этом ведь и
заключается долг судьи, долг же оратора - говорить правду.
И вот правильно будет, о мужи афиняне, если сначала я буду защищаться против
обвинений, которым подвергался раньше, и против первых моих обвинителей, а уж
потом против теперешних обвинений и против теперешних обвинителей. Ведь у меня
много было обвинителей перед вами и раньше, много уже лет, и все-таки ничего
истинного они не сказали; их-то опасаюсь я больше, чем Анита с товарищами. И эти
тоже страшны, но те еще страшнее, о мужи! Большинство из вас они восстановляли
против меня, когда вы были детьми, и внушали вам против меня обвинение, в
котором не было ни слова правды, говоря, что существует некий Сократ, мудрый
муж, который испытует и исследует все, что над землею, и все, что под землею, и
выдает ложь за правду. Вот эти-то люди, о мужи афиняне, пустившие эту молву, и
суть страшные мои обвинители, потому что слушающие их думают, что тот, кто
исследует подобные вещи, тот и богов не признает. Кроме того, обвинителей этих
много и обвиняют они уже давно, да и говорили они с вами в том возрасте, когда
вы больше всего верили на слово, будучи детьми, некоторые же юношами, словом -
обвиняли заочно, в отсутствие обвиняемого. Но всего нелепее то, что и по
имени-то их никак не узнаешь и не назовешь, разве вот только сочинителей
комедий. Ну а все те, которые восстановляли вас против меня по зависти и злобе
или потому, что сами были восстановлены другими, те всего неудобнее, потому что
никого из них нельзя ни привести сюда, ни опровергнуть, а просто приходится как
бы сражаться с тенями, защищаться и опровергать, когда никто не возражает. Так
уж и вы тоже согласитесь, что у меня, как я сказал, два рода обвинителей: одни -
обвинившие меня теперь, а другие - давнишние, о которых я сейчас говорил, и
признайте, что сначала я должен защищаться против давнишних, потому что и они
обвиняли меня перед вами раньше и гораздо больше, чем теперешние. Хорошо.
Итак, о мужи афиняне, следует защищаться и постараться в малое время
опровергнуть клевету, которая уже много времени держится между вами. Желал бы я,
разумеется, чтобы так оно и случилось и чтобы защита моя была успешной, конечно,
если это к лучшему и для вас, и для меня. Только я думаю, что это трудно, и для
меня вовсе не тайна, какое это предприятие. Ну да уж относительно этого пусть
будет, как угодно богу , а закон следует исполнять и защищаться.
Припомним же сначала, в чем состоит обвинение, от которого пошла обо мне дурная
молва, полагаясь на которую Мелет и подал на меня жалобу. Хорошо. В каких именно
выражениях клеветали на меня клеветники? Следует привести их показание, как
показание настоящих обвинителей: Сократ преступает закон, тщетно испытуя то, что
под землею, и то, что в небесах, с выдавая ложь за правду и других научая тому
же. Вот в каком роде это обвинение. Вы и сами видели в комедии Аристофана, как
какой-то Сократ болтается там в корзинке, говоря, что он гуляет по воздуху, и
несет еще много разного вздору, в котором я ничего не смыслю. Говорю я это не в
укор подобной науке и тому, кто достиг мудрости в подобных вещах (недоставало,
чтобы Мелет обвинил меня еще и в этом!), а только ведь это, о мужи афиняне,
нисколько меня не касается. А в свидетели этого призываю большинство из вас
самих и требую, чтобы это дело обсудили между собою все те, кто когда-либо меня
слышал; ведь из вас много таких. Спросите же друг у друга, слышал ли кто из вас
когда-либо, чтобы я хоть сколько-нибудь рассуждал о подобных вещах, и тогда вы
узнаете, что настолько же справедливо и все остальное, что обо мне говорят.
А если еще кроме всего подобного вы слышали от в кого-нибудь, что я берусь
воспитывать людей и зарабатываю этим деньги, то и это неправда; хотя мне
кажется, что и это дело хорошее, если кто способен воспитывать людей, как,
например, леонтинец Горгий, кеосец Продик, элидец Гиппий . Все они, о мужи,
разъезжают по городам и убеждают юношей, которые могут даром пользоваться
наставлениями любого из своих сограждан, оставлять своих и поступать к ним в
ученики, платя им деньги, да еще с благодарностью. А вот и еще, как я узнал,
проживает здесь один ученый муж с Пароса. Встретился мне на дороге человек,
который переплатил софистам денег больше, чем все остальные вместе, - Каллий,
сын Гиппоника; я и говорю ему (а у него двое сыновей): "Каллий! Если бы твои
сыновья родились жеребятами или бычками, то нам следовало бы нанять для них
воспитателя, который бы усовершенствовал присущую им породу, и человек этот был
бы из наездников или земледельцев; ну а теперь, раз они люди, кого думаешь взять
для них в воспитатели? Кто бы это мог быть знатоком подобной доблести,
человеческой или гражданской? Полагаю, ты об этом подумал, приобретя сыновей?
Есть ли таковой, спрашиваю, или нет?" "Конечно, - отвечает он, - есть". "Кто же
это? - спрашиваю я. Откуда он и сколько берет за обучение?" "Эвен, - отвечает
он, - с Пароса, берет по пяти мин , Сократ". И благословил я этого Эвена, если
правда, что он обладает таким искусством и так недорого берет за с обучение. Я
бы и сам чванился и гордился, если бы был искусен в этом деле; только ведь я в
этом не искусен, о мужи афиняне!
Может быть, кто-нибудь из вас возразит: "Однако, Сократ, чем же ты занимаешься?
Откуда на тебя эти клеветы? В самом деле, если бы сам ты не занимался чем-нибудь
особенным, то и не говорили бы о тебе так много. Скажи нам, что это такое, чтобы
нам зря не выдумывать". Вот это, мне кажется, правильно, и я сам постараюсь вам
показать, что именно дало мне известность и навлекло на меня клевету. Слушайте
же. И хотя бы кому-нибудь из вас показалось, что я шучу, будьте уверены, что я
говорю сущую правду. Эту известность, о мужи афиняне, получил я не иным путем,
как благодаря некоторой мудрости. Какая же это такая мудрость? Да уж, должно
быть, человеческая мудрость. Этой мудростью я, пожалуй, в самом деле мудр; а те,
о которых я сейчас говорил, мудры или сверхчеловеческой мудростью, или уж не
знаю, как и сказать; что же меня касается, то я, конечно, этой мудрости не
понимаю, а кто утверждает обратное, тот лжет и говорит это для того, чтобы
оклеветать меня. И вы не шумите, О мужи афиняне, даже если вам покажется, что я
говорю несколько высокомерно; не свои слова буду я говорить, а сошлюсь на слова,
для вас достоверные. Свидетелем моей мудрости, если только это мудрость, и того,
в чем она состоит, я приведу вам бога, который в Дельфах. Ведь вы знаете
Херефонта. Человек этот смолоду был и моим, и вашим приверженцем, разделял с
вами изгнание и возвратился вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был
Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы ни затевал. Ну вот же,
приехав однажды в Дельфы, дерзнул он обратиться к оракулу с таким вопросом. Я
вам сказал не шумите, о мужи! Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете
мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее. И хотя сам он умер, но
вот брат его засвидетельствует вам об этом.
Посмотрите теперь, зачем я это говорю; ведь мое намерение - объяснить вам,
откуда пошла клевета на меня. Услыхав это, стал я размышлять сам с собою таким
образом: что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает? Потому что
сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать,
говоря, что я мудрее всех? Ведь не может же он лгать: не полагается ему это.
Долго я недоумевал, что такое он хочет сказать; потом, собравшись с силами,
прибегнул к такому решению вопроса: пошел я к одному из тех людей, которые
слывут мудрыми, думая, что тут-то я скорее всего опровергну прорицание, объявив
оракулу, что вот этот, мол, мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым. Ну и
когда я присмотрелся к этому человеку - называть его по имени нет никакой
надобности, скажу только, что человек, глядя на которого я увидал то, что я
увидал, был одним из государственных людей, о мужи афиняне, - так вот, когда я к
нему присмотрелся (да побеседовал с ним), то мне показалось, что этот муж только
кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он
был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя
мудрым, а на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших
возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека
я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но
он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что
знаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я, не зная
чего-то, и не воображаю, что знаю эту вещь. Оттуда я пошел к другому, из тех,
которые кажутся мудрее, чем тот, и увидал то же самое; и с тех пор возненавидели
меня и сам он, и многие другие.
Ну и после этого стал я уже ходить по порядку. Замечал я, что делаюсь
ненавистным, огорчался этим и боялся этого, но в то же время мне казалось, что
слова бога необходимо ставить выше всего. Итак, чтобы понять, что означает
изречение бога, мне казалось необходимым пойти ко всем, которые слывут знающими
что- либо. И, клянусь собакой, о мужи афиняне, уж вам-то я должен говорить
правду, что я поистине испытал нечто в таком роде: те, что пользуются самою
большою славой, показались мне, когда я исследовал дело по указанию бога, чуть
ли не самыми бедными разумом, а другие, те, что считаются похуже, - более им
одаренными. Но нужно мне рассказать вам о том, как я странствовал, точно я труд
какой-то нес, и все это для того только, чтобы прорицание оказалось
неопровергнутым. После государственных людей ходил я к поэтам, и к трагическим,
и к дифирамбическим, и ко всем прочим, чтобы на месте уличить себя в том, что я
невежественнее, чем они. Брал я те из их произведений, которые, как мне
казалось, всего тщательнее ими отработаны, и спрашивал у них, что именно они
хотели сказать, чтобы, кстати, и научиться от них кое-чему. Стыдно мне, о мужи,
сказать вам правду, а сказать все-таки следует. Ну да, одним словом, чуть ли не
все присутствовавшие лучше могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем
они сами. Таким образом, и относительно поэтов вот что я узнал в короткое время:
не мудростью могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною
способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже
говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят . Нечто подобное,
как мне показалось, испытывают и поэты; и в то же время я заметил, что
вследствие своего поэтического дарования они считали себя мудрейшими из людей и
в остальных отношениях, чего на деле не было. Ушел я и оттуда, думая, что
превосхожу их тем же самым, чем и государственных людей.
Под конец уж пошел я к ремесленникам. Про себя я знал, что я попросту ничего не
знаю, ну а уж про этих мне было известно, что я найду их знающими много
хорошего. И в этом я не ошибся: в самом деле, они знали то, чего я не знал, и
этим были мудрее меня. Но, о мужи афиняне, мне показалось, что они грешили тем
же, чем и поэты: оттого, что они хорошо владели искусством, каждый считал себя
самым мудрым также и относительно прочего, самого важного, и эта ошибка
заслоняла собою ту мудрость, какая у них была; так что, возвращаясь к изречению,
я спрашивал сам себя, что бы я для себя предпочел, оставаться ли мне так, как
есть, не будущий ни мудрым их мудростью, ни невежественным их невежеством, или,
как они, быть и тем и другим. И я отвечал самому себе и оракулу, что для меня
выгоднее оставаться как есть.
Вот от этого самого исследования, о мужи афиняне, с одной стороны, многие меня
возненавидели, притом как нельзя сильнее и глубже, отчего произошло и множество
клевет, а с другой стороны, начали мне давать это название мудреца, потому что
присутствующие каждый раз думают, что сам я мудр в том, относительно чего я
отрицаю мудрость другого. А на самом деле, о мужи, мудрым-то оказывается бог, и
этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немногого или
вовсе ничего не стоит, и, кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а
пользуется моим именем для примера, все равно как если бы он говорил, что из
вас, о люди, мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде
не стоит его мудрость. Ну и что меня касается, то я и теперь, обходя разные
места, выискиваю и допытываюсь по слову бога, не покажется ли мне кто-нибудь из
граждан или чужеземцев мудрым, и, как только мне это не кажется, спешу
поддержать бога и показываю этому человеку, что он не мудр. И благодаря этой
работе не было у меня досуга сделать что-нибудь достойное упоминания ни для
города, ни для домашнего дела, но через эту службу богу пребываю я в крайней
бедности.
Кроме того, следующие за мною по собственному почину молодые люди, у которых
всего больше досуга, сыновья самых богатых граждан, рады бывают послушать, как я
испытываю людей, и часто подражают мне сами, принимаясь пытать других; ну и я
полагаю, что они находят многое множество таких, которые думают, что они что-то
знают, а на деле ничего не знают или знают одни пустяки. От этого те, кого они
испытывают, сердятся не на самих себя, а на меня и говорят, что есть какой-то
Сократ, негоднейший человек, который развращает молодых людей. А когда спросят
их, что он делает и чему он учит, то они не знают, что сказать, но, чтобы скрыть
свое затруднение, говорят то, что вообще принято говорить обо всех любителях
мудрости: он-де занимается тем, что в небесах и под землею, богов не признает,
ложь выдает за истину. А сказать правду, думаю, им не очень-то хочется, потому
что тогда оказалось бы, что они только делают вид, будто что-то знают, а на деле
ничего не знают. Ну а так как они, думается мне, честолюбивы, могущественны и
многочисленны и говорят обо мне согласно и убедительно, то и переполнили ваши
уши, клевеща на меня издавна и громко. От этого обрушились на меня и Мелет, и
Анит, и Ликон: Мелет, негодуя за поэтов, Анит - за ремесленников, а Ликон - за
риторов. Так что я удивился бы, как говорил вначале, если бы оказался способным
опровергнуть перед вами в столь малое время столь великую клевету. Вот вам, о
мужи афиняне, правда, как она есть, и говорю я вам без утайки, не умалчивая ни о
важном, ни о пустяках. Хотя я, может быть, и знаю, что через это становлюсь
ненавистным, но это и служит доказательством, что я сказал правду и что в
этом-то и состоит клевета на меня и таковы именно ее причины. И когда бы вы ни
стали исследовать это дело, теперь или потом, всегда вы найдете, что это так.
Итак, что касается первых моих обвинителей, этой моей защиты будет обвинителей
достаточно; а теперь я постараюсь защищаться против Мелета, любящего, как он
говорит, наш город, и против остальных обвинителей. Опять-таки, конечно, примем
их обвинение за формальную присягу других обвинителей. Кажется, так: Сократ,
говорят они, преступает закон тем, что развращает молодых людей и богов, которых
признает город, не при- с знает, а признает другие, новые божественные знамения.
Таково именно обвинение; рассмотрим же каждое слово этого обвинения отдельно.
Мелет говорит, что я преступаю закон, развращая молодых людей, а я, о мужи
афиняне, утверждаю, что преступает закон Мелет, потому что он шутит важными
вещами и легкомысленно призывает людей на суд, делая вид, что он заботится и
печалится о вещах, до которых ему никогда не было никакого дела; а что оно так,
я постараюсь показать это и вам.